Хранитель старого города

Петербург глазами художника

8 минут
Хранитель старого города

Если сойти с широких прямых проспектов Петербурга и миновать роскошные дворцы и особняки, можно оказаться в бесконечном лабиринте дворов-колодцев, в темноте неприметных закоулков, на черных лестницах обветшалых домов. Именно такой непарадный Петербург изображают в своих работах художники объединения «Старый Город», которое появилось еще в 1981 году и просуществовало дольше всех действующих арт-групп города. «Старогородцы» видят прекрасное в «морщинистых стенах, подслеповатых окошках, в сутулости водосточных труб» — так написано в манифесте группы. Главный принцип «Старого Города» — рисовать старую архитектуру — неважно, сохранилась она или осталась лишь в воспоминаниях.

Арт-группа «Старый Город» в Апраксином дворе

На картинах основателя арт-группы, бывшего реставратора икон, Яна Антонышева можно увидеть здания, которых в самом городе уже нет. Ян знает историю едва ли не каждого старого дома, и снос такого дома для него — личная трагедия. Когда смотришь на его работы, кажется, что уже видел эти постройки: они прорисованы детально и вполне узнаваемы. Кажется, что гулял где-то рядом, но не тут-то было: узнаваемое заканчивается на фасадах домов, а дальше — иномирное, фантастическое пространство. Недаром некоторые искусствоведы называют метод Яна фантастическим реализмом. Технику, в которой работает художник, он изобрел сам: Ян рисует пастелью на плотном картоне, который предварительно покрывает черным грунтом. С помощью специальных инструментов он выцарапывает на картоне мельчайшие детали.

Работа Яна Антонышева, основателя арт-группы «Старый Город»

В послужном списке Яна выставки в Петербурге и Москве, в Италии, Германии, Бельгии, Франции. Его работы хранятся в Новой пинакотеке Мюнхена, в Нарвском замке, в собрании Министерства культуры России и в частных коллекциях Франции, Италии, Южной Кореи, США, Канады и других стран. Художник долгое время жил в Европе, но все же вернулся в Петербург и продолжает работать здесь. Ян рассказал, почему он остается в Петербурге, несмотря на то, что старых домов в нем все меньше, познакомил нас с героями своих работ и помог взглянуть на старый город по-новому.

Ян Антонышев

художник-график, основатель арт-группы «Старый Город», градозащитник

Ян, вы всю жизнь рисуете городские пейзажи. Почему вы начали рисовать дома?
Недавно я нашел свои старые детские альбомы. Оказалось, что уже в пять лет я рисовал церкви, а в 10 — старые домики. Причем по этим рисункам видно, что дома нарисованы с любовью. Все началось еще с детства. Есть даже конкретный день, который стал для меня поворотным.
В 1981 году мы с моими друзьями из Серовника (Прим. ред.: Ленинградское художественное училище им. В.А. Серова, сейчас — Художественное училище им. Н.К. Рериха) образовали художественную группу. Сначала мы назывались Old town people на модный тогда английский манер, название «Старый Город» появилось позднее. Вместе мы постоянно ходили «на натуру». С собой брали этюдники с красками и еще кое-чем. Один этюдник на ножках вмещал три бутылки портвейна, а потом превращался в столик. Если рядом появлялась полиция, этюдник быстро закрывался — очень удобно. Такая вот веселая юность у нас была. Но это все предыстория.

«Старый Город» в мастерской Вадима Егоровского

В 83-м мы рисовали на Тульской улице рядом со Смольным собором. В какой-то момент к нам подошла бабушка и сказала мне: «Ой, внучочек, а ты что, мой домик рисуешь?» И рассказала историю про то, как она всю жизнь прожила в этом доме, пережила тут блокаду, а буквально на днях жильцов будут расселять, а дом потом сносить. Чуть ли не со слезой ушла. Естественно, я потом ее нашел и подарил картинку с ее домом. Именно картинку — картины у Рембрандта и других великих мастеров, а у меня картинки. Так вот, по ее реакции на мой подарок я понял, как важно рисовать старые домики. Как это важно для их жильцов в первую очередь. Я-то эти домики и так всегда любил, а вот про то, что это может быть нужно кому-то еще, не думал. Для меня это событие стало неким знаком.
Как думаете, зачем людям портреты их домов?
Ну как, там ведь их жизнь прошла! Вот допустим, переехал кто-нибудь из Коломны в Шушары. Конечно же, он будет вспоминать свой домик в Коломне. Многие люди, особенно эмигранты, заказывали мне нарисовать их дом по фотографии. Я, кстати, не считаю, что рисовать по фотографии — плохо. Если дома уже нет в живых, только это и остается. Из Петербурга ведь уехало очень много людей. И человеку, который живет где-то в Канаде, хочется увидеть свой старый домик хотя бы на картинке.

Дом на канале, архивы Вадима Егоровского

Каким должен быть дом, чтобы стать героем ваших работ?
Домом с историей. Это как, знаете, пишут на сайтах недвижимости: «Квартира с историей». Там, может быть, какие-то привидения водятся, которые не обрадуют новых жильцов. А для меня это плюс. Чем больше историй, тем лучше.
Ну и есть у меня знак, по которому я понимаю, что все, пора рисовать дом, — появление сетки строительных лесов. Это значит, что дом идет на капремонт, а у нас капремонт обычно заканчивается сносом. Поэтому я сразу его рисую, чтобы продлить ему жизнь хотя бы на картинке.

Дом в Коломне, снимок Анны Кручиновой

Вы ведь изучили чуть ли не все старые дома в городе, но по-прежнему постоянно их рисуете. Как вам удается смотреть на одни и те же дома и рисовать все время разное?
Дом ведь — живое существо, он бывает разным. А если, например, краска начинает слезать, он меняется постоянно. Мне особенно нравится наблюдать за этим процессом на брандмауэрах — больших голых стенах. А знаете, кстати, в чем смысл такой стены? Ну да, она противопожарная. (Прим. ред.: Брандмауэр — это глухая стена из огнеупорного материала, разделяющая смежные строения или части одного здания, что препятствует распространению огня.) В юности я не знал слова «брандмауэр» и называл его просто — дом-стена. Брандмауэр мне нравится даже больше обычного фасада, потому что это как чистый холст. А на чистом холсте можно придумать что угодно, вот я и придумываю. Там, где краска облупилась, вижу, как проступают разные очертания. Нигде, кроме Питера, я не встречал такого количества брандмауэров.

Брандмауэр в одном из любимых дворов Яна в Коломне, лето 2020 года

А еще мне помогает моя техника. Я специальным образом мну картон, делаю секретную грунтовку, и когда сверху рисую мелками, какая-то фактура уже есть. А начинается все с чайных пакетиков — я их никогда не выкидываю, а кладу на картонки и потом обрисовываю очертания чая. Получаются маленькие карандашные наброски. Они тут повсюду — на столах, на стене, в коробках, я на них постоянно смотрю. В этих набросках все уже есть, дальше — дело техники, перенести это на картину. Они могут висеть на стене год, а потом что-то щелкает, я беру один из таких эскизов и где-то за неделю делаю картинку.
Но так не всегда. Когда дом сносят или собираются снести, я рисую его с натуры.

Обветшалый житель дома А.Г. Лаваль. Лихие 90-е. Архивы Вадима Егоровского

Расскажите про свои места силы — те, где вы особенно ощущаете свою принадлежность к городу.
Было такое волшебное место — Апраксин двор. Днем там были какие-то склады, люди, а после шести вечера заходишь — пусто. Только здания XVIII века и булыжная мостовая. Для нас это было путешествие во времени. Мы там гуляли, рисовали, ночевали где-то на чердаках. В 90-х там возник рынок и все волшебство исчезло.

«Старый Город» в Апраксином дворе, архивы Вадима Егоровского

Из того, что осталось, все тут, в родной Коломне. Благо, ее практически не трогают застройщики. Здесь все рядом: на площади Репина — моя первая мастерская, напротив — каланча бывшей пожарной части, точная копия флорентийского палаццо. Она напоминает мне о любимой Италии. Тут же и Калинкин мост, и дом-утюг. (Прим. ред.: Дом-утюг — дом с узкой угловой частью, напоминающий утюг. Первым подобным зданием стал Флэтайрон-билдинг в Нью-Йорке.) Этот дом я много рисую, он очень необычный. Кстати, это последний дом-утюг в Петербурге. У меня была мечта: побывать в квартире на последнем этаже. Я читал, что там три окна и всего метр между ними, представляете, какая комната! Но попасть туда пока не удалось.

Дом-утюг на картинке Яна «Улитки и улиткоеды»

Чем примечательна Коломна?
Во-первых, она ограничена водой со всех сторон, это по сути остров. Тут особенно ощущается близость моря, даже воздух и ветер какие-то морские. Об этом, кстати, еще Блок писал, он долгое время жил в Коломне.
Коломна — это город в городе, потому что здесь почти нет новодела. Переходишь последний коломенский мостик, и там уже все, стоят новые дома. А тут остался особый дух Питера. Он еще сохранился на Васильевском острове, но только в некоторых местах — на улице Репина, например. А в Коломне все в одном месте: выходи и гуляй себе. Везде мои любимые брандмауэры, на балконах цветы — ну нет такого места больше в историческом центре. В новых районах много балконов с цветами, но рядом там пенобетонные коробки. А у нас пазл собирается — и дух старины, и уют.

Устье Фонтанки. Водная граница Коломны, архивы Вадима Егоровского

В Коломне всегда жили артисты, художники. Вы ощущаете эту преемственность?
Рядом со мной жили Репин, Сомов, Добужинский. От первых двух я очень далек, а вот Добужинского люблю. С ним, пожалуй, преемственность ощущается: он же тоже график, и тоже рисовал старый город.
Я знаю, что вы не всегда жили в Коломне. А как впервые тут оказались?
Для рисования мы всегда искали немноголюдные места. Особенно любили страшные закоулки, тупики, дворы-колодцы. Я тогда много читал Достоевского и даже сделал своеобразный костюм Раскольникова — расписал маслом пальтуху из драпа и шляпу. Я тогда еще рисовал маслом, и этот костюм служил мне рабочей спецодеждой. Мы часто ходили по местами «Преступления и наказания», смотрели на дом старухи-процентщицы. А он как раз стоит прямо на границе с Коломной. Это был рубеж, и в саму Коломну мы не заходили.

Пальтуха в мастерской Яна

Первый раз я оказался в Коломне случайно: на первом курсе Серовника мы с моим другом Димкой забрели сюда с этюдниками. Я тогда жил на Черной речке, он на Комендантском проспекте — это совсем другие районы. В тот день был сильный ветер, очень холодно. Мы подошли прямо к морю — тогда еще к нему был выход. Рисовали и все время смотрели на часы, чтобы успеть на последний автобус, переживали, что не доберемся до дома. Подумали, что оказались где-то на самой окраине Питера. Окраина, правда, показалась очень приятной. Кто бы мог подумать, что через пять лет именно здесь я получу мастерскую.

Львиный мост, архивы Вадима Егоровского

Вы получили мастерскую еще юношей, верно?
Да. Вообще в 20 лет обычно мастерские не получают, мне тогда сказали, что это шанс — один из 1000. Чтобы бесплатно получить мастерскую, нужно быть членом Союза художников и иметь не менее трех выставок уровня ЦВЗ «Манеж». Именитые художники стояли по 10 лет в очереди, а я-то был пацан, самый молодой в Союзе. Правда, у меня уже была первая выставка в «Манеже», не персоналка, но тем не менее. В 20 лет в «Манеже» никто не висел. Но в общем-то мне, скорее, просто повезло. Дуракам везет.
Весь первый месяц я отмечал эту удачу и боролся с клопами. А потом начал гулять по окрестностям и понял, что это исторический район. Удивительно: я бы мог получить мастерскую где угодно, но почему-то получил именно здесь. А потом как-то так совпало, что чуть ли не все члены нашей арт-группы переселились в Коломну.

На улицах Коломны, осень 2020 года. Снимок Анны Кручиновой

Я знаю, что дом с вашей старой мастерской несколько лет назад отдали под снос и вам пришлось переехать. Вы сразу поняли, что новая мастерская — ваше место?
Я раньше постоянно проходил мимо одного дома с башенками и все время на них смотрел. Я ведь подолгу жил в Европе и с тех пор очень люблю эти европейские остроконечные крыши. Если рисую храмы, то католические, с остроконечными шпилями, луковицы гораздо реже. Для меня этот дом с башенками был домиком оттуда. Я мечтал быть к нему поближе.
И вот, когда я переехал в новую мастерскую, я сначала пришел в ужас — там не было даже потолка. Решил, что брать не буду. Кинул последний взгляд в форточку, а оттуда видны те самые башенки. И я тут же согласился и так тут и остался. Ремонт сделали, стало уютно. И главное — я на эти башенки 30 лет снизу смотрел, а сейчас они у меня в окне.

Ян на крыше дома с башенками. Снимок Анны Кручиновой

Считается, что Петербург мрачный и серый город, это так?
По этому поводу есть одна история. В Союзе художников я работал помощником печатника литографий. Каждый день мы печатали по пятьсот Горбачевых и Лениных, а ночью у нас была халтура — мы печатали певца Агафонова. Мне тогда единственный раз в жизни достался госзаказ, поручили литографию. В свободное от работы время я делал пять камней в цвете, очень трудоемкую работу. (Прим. ред.: литография — способ печати, при котором оттиски получаются при переносе краски под давлением с плоской печатной формы (камня) на бумагу.) На деньги с этого заказа можно было жить год, потому что с каждого печатного тиража я получал деньги. И уже осталась чистая формальность — заседание худсовета. Меня все знали, кроме председателя. Я его тоже не знал, даже фамилии. А он тогда был какой-то заслуженный художник СССР. И вот на худсовете председатель мне говорит: «Молодой человек, ну почему вы рисуете всякие мрачные закоулки и дворы? Неужели в нашем прекрасном городе нет ничего лучше?» А я ему так искренне сказал: «Есть такой художник, который печатается в каждом номере журнала „Нева“ и почему-то под видом моего любимого Ленинграда рисует новостройки. Вот это как?» И фамилию этого художника назвал. Немая сцена. Все мне что-то показывают жестами. Оказалось, что этот художник из журнала «Нева» — тот самый председатель худсовета. Естественно, с заказа меня сняли.

Тени Петербурга, архивы Вадима Егоровского

Конечно, Питер — специфическое место. Когда я стал ездить в Италию в 90-х, у моих работ поменялся колорит, все стало более светлым и радостным. Но мой рекорд пребывания в Италии — 20 дней. Дальше я уже не могу там находиться: слишком все красиво. И мне нужно вернуться в наш гнилой Питер. Так называемый синдром Стендаля я давно прошел и уже привык, но в Италии у меня нерабочее состояние. Когда я жил во Флоренции, даже особо и не рисовал. Там настолько все уже готово, что мне просто ничего не остается. А лучше я все равно не нарисую. Там нужен хороший фотоаппарат. А здесь мне приходится додумывать, фантазировать. Здесь тоже красиво, но по-своему. Красота есть и в грязных стенах. Чем мне нравятся дома без реставрации — в них есть дух старины. Хоть я и в прошлом реставратор икон, мне не нравится, когда замазывают старье. Я люблю, когда есть патина. В той же Флоренции все вылизано, а нафига такое надо? Дома XVI века должны быть старыми.

В парадной, архивы Вадима Егоровского

Я знаю, что вы не только рисуете дома, которым грозит снос, но и участвуете в градозащитном движении — выходите вместе с картинами на митинги против сноса исторических зданий. Вы участвовали в самых первых градозащитных акциях в Петербурге, верно?

(Прим. ред.: Градозащитники — сообщество активистов, выступающее за сохранение исторического облика города. Основная задача градозащитников — наблюдение за деятельностью администрации и строительных компаний в отношении памятников архитектуры и городской среды в целом, и при необходимости — защита этих памятников.)

Получается, что так. Все началось в 1986 году, когда мы стояли за дом Дельвига и в итоге отстояли его. У меня тогда прямо на митинге была мини-выставка — я развесил картинки на заборе. В те годы появилась Группа Спасения и движение в защиту исторической застройки стало массовым. В 87-м сносили гостиницу «Англетер». Митинг в ее защиту длился три дня без перерыва. Это была первая несанкционированная общегородская акция протеста. Я, естественно, тогда ходил «на натуру», рисовал «Англетер».

На снос «Англетера», 1987 год, Ян Антонышев

Зачем нужно сохранять такие памятники, как гостиница «Англетер», понятно, а вот с рядовыми домами сложнее. Многим не ясно, зачем нужны эти старые, с виду ничем не примечательные дома.
Для меня гораздо важнее как раз рядовой домик, где живут настоящие люди — такие старушки, как та, которой я когда-то подарил портрет ее дома.

Градозащитная акция друга Яна, художника Марка Ар, «50 ледяных свечей на реках и каналах Петербурга»

Есть мнение, что все исторические здания нуждаются в сохранении, потому что такие шедевры, как Исаакиевский собор, создавались с учетом окружающей застройки и эту гармонию нарушать нельзя. Что вы думаете об этом?
Есть же понятие «небесная линия» — этот термин ввел Дмитрий Лихачев, а принцип придумал Петр I. Это о том, что в Петербурге горизонтали преобладают над вертикалями. С самого основания города застройка велась по строгим правилам с учетом высотных норм. И сейчас новостройки не должны разрушать «небесную линию». С Лихачевым, кстати, дружил мой дед. Я до сих пор стараюсь соответствовать деду и его друзьям.
Как думаете, почему именно в Петербурге так болезненно относятся к разрушению исторических зданий?
Тут еще как будто осталась аура Серебряного века: «Бубновый валет», «Бродячая собака» — это все тут было. У нас до сих пор можно в автобусе встретить бабушку в шляпке и пелеринке, где еще вы видели такое?

Беседовала Лиза Жирадкова

Автор архивных фотографий — Вадим Егоровский, большой друг группы «Старый Город»

© 2021. S7 Airlines — Все пpава защищены